Воскресенье 22 апреля 2018

   

Пробоина на консоли

 

НазадСодержание - Вперед

Не сумев с ходу ворваться в Ленинград, фашисты крупные силы своей авиации обрушили на главную базу флота. Вот уже несколько дней подряд над ней идут невиданные по своей ожесточенности бои. Группы по сорок, пятьдесят бомбардировщиков, прикрытые большим количеством истребителей, направляются на Кронштадт одна за другой. Ни зенитная артиллерия, ни малочисленные подразделения наших истребителей не в состоянии противодействовать такой силе. Но мы собираем все, что у нас есть, и наши МиГи, Яки, ЛаГГи снова и снова уходят в воздух. Кронштадт горит. Дым пожарищ застилает его кварталы, и города почти не видно. Четверка наших истребителей взлетает и, едва набрав высоту, бросается в бой. На ЛаГГах — Уманский и я, на Яках — Мясников и младший лейтенант Чепелкин, недавно прибывший в эскадрилью летчик. Мы не успели с ним как следует познакомиться, но нам уже ясно, что у этого веселого малого в бою железная хватка.

Сегодня около сорока Ю-87 тройками одна за другой пикируют на корабли и объекты базы. Вокруг бомбардировщиков буквально кишат «мессершмитты». Они тотчас перехватывают нас. Ошалело бьют зенитки. Снаряды рвутся подчас на сплетенных в клубок трассах воздушного боя. Наши попытки помешать «юнкерсам» тщетны. Ни Мясников, ни Чепелкин, ни мы с Уманским не можем вырваться из цепких лап «мессершмиттов».

В кабине жарко, нечем дышать. А тут еще двойная опасность: вражеские истребители и зенитные снаряды. Но что делать! Кронштадт обороняется. Он должен вести зенитный огонь. Вот вспыхнули два «юнкерса». Оба падают. За ними еще один прочерчивает на небе дымный след. Кто их сбил — зенитчики или мои друзья-летчики? Впрочем, рядом со мной только Як Чепелкина. Где остальные — не вижу.

А высоко в небе ровным квадратом, как на параде, идет еще примерно шестьдесят двухмоторных бомбардировщиков Ю-88. Коршуны со свастикой на крыльях затмили солнце. Почти полтысячи бомб одновременно высыпают они с горизонтального полета на город и на корабли. Самолеты идут намного выше нас, и я вижу, как бомбы, вначале плашмя, а потом кувыркаясь, устремляются вниз. Мы ведем бой с «мессершмиттами», а бомбы уже совсем близко, над самой головой. Пытаюсь увернуться от них, но вокруг мельтешат самолеты, свои и чужие. Разрывы зенитных снарядов усеяли кронштадтское небо.

Все же я бросаю машину в сторону. Вой падающих бомб заглушает рев мотора. Внутри у меня похолодело. Взрыв страшной силы сотрясает все вокруг. Как бы чьи-то гигантские руки подхватили мой истребитель, бросили его вверх, перевернули. С трудом удерживаю машину и все еще не понимаю, что произошло. Подо мной, в самой гуще боя, клубится черное облако. Из него во все стороны летят обломки самолета. Нет сомнения, что одна из бомб угодила в истребитель. Только в чей — наш или вражеский?

Вот это бой! Посмотрел бы Алиев, что творится сейчас над «Маркизовой лужей», сравнил бы наши недавние прогулки над ней с этим воздушным сражением!..

Впрочем, оно, кажется, затихает. Шарахнувшись в сторону от взрыва, «мессершмитты» уходят. Уходят бомбардировщики противника. С трудом разыскиваем мы друг друга в медленно остывающем и проясняющемся небе Кронштадта. Собираемся втроем. Нет Уманского... Неужели тот взрыв?.. Не могу поверить... Возвращаемся домой молча. Производим посадку. Я выскакиваю из кабины и бегу к Мясникову:

— Уманский?

— Да, — тяжело произносит он, смахивая рукавом пот с разгоряченного лица.

Стою опустив голову. Перед глазами маячат клубы дыма и летящие во все стороны обломки самолета. Мясников медленно выбирается из самолета, поднимает валяющуюся под крылом щепку и вычерчивает ею на земле контуры острова Котлин.

— Вот здесь, — обведя щепкой восточную часть острова, говорит Мясников, — опускался он на парашюте. Причем был ниже меня. Его зенитка, по-моему...

— Какой парашют? Какая зенитка? Вы что, Александр Федорович? Там такой взрыв был. Одни обломки летели.

— Да, обломки «мессершмитта», — снимая с головы шлемофон, говорит Чепелкин. — Бомба ударила в «мессершмитт». Я гнался за ним, понимаете, а в это время... И вот, — он указывает на распоротый конец крыла своего самолета, — досталось и мне немножко...

— Ну, а где же командир? — спрашиваю я.

А командир выпрыгнул с парашютом. Это и я видел, — говорит Чепелкин. — Он выпрыгнул. Точно вам говорю. Где опустился — не знаю. Боюсь, что его зенитка...

Вечером в эскадрилье стало известно, что выбросившийся с парашютом капитан Уманский почти час провел в воде где-то близ Кронштадта, а потом был подобран нашим спасательным катером и отправлен в госпиталь.

Через день, 23 сентября, фашистская авиация вновь начала свирепствовать над главной базой нашего флота. Тысячи бомб различного калибра обрушились на нее. Казалось, там не могло остаться камня на камне. Но вот улетели последние вражеские самолеты. Все, что могло гореть, сгорело. Но Кронштадт жив. Мы хорошо видим это сверху. Догорают последние головешки. Слабый, как бы папиросный дымок тянется над пепелищами. Может, хотя бы к концу дня город, а с ним заодно и мы получим передышку? Так нет же. Опять появились «юнкерсы». Правда, на этот раз они пришли только втроем. Нас тоже трое: Мясников, Бабернов (он прибыл в эскадрилью вместе с Чепелкикым) и я.

Мои товарищи погнались за двумя «юнкерсами», идущими впереди. Третий летит на почтительном расстоянии от них, но, как и они, держит курс на базу. Экипажи фашистских самолетов, увидя наши Яки, явно струхнули. Передние «юнкерсы» переходят в пикирование и, сбросив бомбы, устремляются к Стрельне.

Меня интересует третий вражеский самолет. У него необычный вид: такие же, как у Ю-88, длинные, выступающие вперед гондолы моторов и двухкилевое, — как у Ме-110, оперение хвоста. Однако, разглядев самолет внимательней, я припоминаю: да это же Ю-86! Именно такой старый фашистский бомбардировщик сбил на Ханко Бринько. По поведению Ю-86 вижу — экипаж занят фотосъемкой.

Наша зенитка открывает по нему огонь, и мне никак не подойти к бомбардировщику. Вражеский стрелок с большой дистанции лупит без передышки. Его положение понятно. А вот зачем бьют зенитчики, в то время как я захожу в атаку? Это не очень ясно. Все же я догоняю бомбардировщик, сближаюсь с ним до предельно короткой дистанции и расстреливаю его почти в упор.

«Фотограф» горит — «проявляет» в огне свою пленку. Стрелок висит на турели. Вроде бы все в порядке.

Однако в этот момент мой истребитель получает толчок. Он едва не перевертывается. Мне слышится гул. Такое впечатление, будто где-то вдалеке произошел взрыв. Выравниваю самолет и вижу: на левой консоли крыла зияет рваная дыра величиной с блюдце. Зенитный снаряд? Да, по-видимому. Должно быть, он разорвался слева под крылом, и осколок пробил консоль.

— Прекратите стрельбу! Куда же вы бьете по своим-то, черти? — кричу я, словно голос мой может дойти до зенитчиков.

Но стрельба и в самом деле прекращается. Подбитый мной «юнкерс» уходит. Он уже развернулся к Петергофу и теперь скользит на крыло — пытается сорвать пламя. Я догоняю его и даю еще одну очередь. Опустив нос и кренясь вправо, «юнкерс» идет к берегу. Падает он на прибрежной части Петергофского перка, неподалеку от фонтанов. На месте его падения образуется яркий костер.

Я делаю круг над берегом. Под крылом проходят руины Петергофа. Вижу разрушенное здание дворца, разбитый вокзал, печные трубы сгоревших домов.

Беру чуть южнее, хочу глянуть на Низино. Но там словно смерч прошел. Каких-нибудь десять дней назад все еще было на месте, а сейчас... Ладно, Низино... Но Петергоф-то, Петергоф... Это же гордость человечества!.. Его музей посещали когда-то и немцы. Что же сделали с ним фашистские варвары!..

Ухожу домой, смотрю на город, шепчу про себя строки стихов, которые порой приходят ко мне даже в такие, как эти, невеселые минуты.

Вот Петергоф, его дворцы, фонтаны,
Здесь возвышался бронзовый Самсон.
Был городок людской овеян славой,
Сейчас стоит разрушен и сожжен...

Чтобы запомнить неожиданно возникшее четверостишие, повторяю его несколько раз.

Старшему лейтенанту Бабернову в этом бою не повезло. Вместе с командиром атаковал он «юнкерс». Но при этом самолет Бабернова, не дотянув до берега, приводнился в Финском заливе. У побережья в районе Лахты мелко, и это спасло летчика.

Мы с Мясниковым пролетаем над ним. Из воды торчит киль самолета и лопасть винта. Виден фонарь кабины. Сам Бабернов стоит в воде, машет нам шлемофоном, показывает, что намеревается идти к берегу.

Едва мы приземлились на нашем аэродроме, как Грицаенко тотчас вцепился взглядом в пробоину на консоли крыла моего самолета:

— Кто-то вас угостил...

— Это, Саша, привет нам от кронштадтских зенитчиков.

Подошел Алферов:

— Они что — ошалели там? По своим лупят?

— Промахнулись немножко и вот задели, — объясняю я.

— По-моему, они попали, а не промахнулись, — замечает Грицаенко.

— По «юнкерсу», говорю, промахнулись.

— Понимаю. Но где же «юнкерс»?

— Там, около Петергофа, на берегу догорает.

Так, значит, сбили его? — спрашивает Борис и, получив утвердительный ответ, кричит на всю стоянку: — Ура! Еще один! Здорово!..

Часа через два пришел на аэродром вымокший до нитки старший лейтенант Бабернов.

Прошло несколько дней, и в эскадрилье нашей снова многое изменилось. Были и радостные, были и невеселые события. Вернулись из госпиталя Сергей Сухов и Николай Соседин. А через несколько дней Николай погиб, выполняя боевое задание. В районе Пушкина его истребитель был подбит, загорелся, и Соседин выбросился из самолета. Товарищи видели падающего летчика, ждали, что он раскроет парашют. Но фигурка Соседина стремительно уменьшалась в размерах. Наконец она стала сливаться с фоном земли и исчезла из глаз...

Некоторые позже высказывали предположение, что Николай, зная ошибку Тенюгина, сделал задержку и раскрыл парашют у самой земли. Но никто парашюта не видел. Время шло, а Соседин не возвращался. Стало ясно, что мы потеряли еще одного товарища. Эскадрильская комсомолия лишилась своего боевого вожака. Комсоргом был вскоре избран один из наших младших авиационных специалистов — сержант Паша Хаустов.

Через некоторое время Халдеев и Киров убыли в командировку. На Балтику они больше не вернулись.

Раненный в голову капитан Уманский был отправлен в тыл. Командиром эскадрильи стал Мясников.

Из числа молодых летчиков, начинавших войну в составе нашей эскадрильи, остались только Сергей Сухов и я. Но нас молодыми уже не считали.

Эскадрилья располагала двумя типами истребителей: ЛаГГ-3 и Як-1. Оба самолета имели один и тот же двигатель. Только деревянная машина ЛаГГ-3 была тяжелей, а истребитель смешанной конструкции Як-1 — легче и маневренней. Мясников, Львов, Бабернов и Чепелкин предпочитали Як-1. Костылев, Ефимов, Сухов и я были убежденными «лагговцами». «Группа Яков», «группа ЛаГГов» — так в шутку называли мы себя в ту пору.

Были у нас названые братья — старшие лейтенанты Львов Семен Иванович, Бабернов Василий Иванович и Сухов Сергей Иванович. Львов и Бабернов имели ордена Красного Знамени, Сухов — знак ГТО.

Это чтобы потом дырочку на кителе не сверлить, — шутил Сергей.

НазадСодержание - Вперед

Контакты

Адрес сайта: forum@evvaul.com
Контактная информация